Они пришли в субботу утром.
Вдвоём, без звонка.
И с тортом.
Марина держала коробку с медовиком, перевязанную нарядной лентой.
На ней было праздничное платье, словно она собиралась на семейное торжество.
Александр тоже явно подготовился.
Новая куртка, гладко выбритое лицо и знакомая снисходительная улыбка.
Только теперь в этой улыбке появилось нечто непривычное.
Просьба.
Я открыла дверь и впустила их.
Поставила кипятиться воду, достала три чашки.
Все они были из разных наборов — одинаковых у меня не было.
— Надя, — первым заговорил Александр. — До меня дошли новости насчёт улицы Fabricii. Говорят, там владельцам выплачивают очень серьёзные деньги.
— Говорят.
— И сколько предлагают тебе?
Я посмотрела на его руки, лежавшие на моей кухонной столешнице.
Широкие ладони, сильные пальцы.
Совсем как у отца.
— Пять миллионов восемьсот сорок тысяч леев.
Марина сразу вцепилась в запястье мужа.
Александр судорожно сглотнул.
— Но это почти втрое больше, чем стоит квартира!
— Даже немного больше, чем втрое.
В этот момент выключился чайник.
Я спокойно разлила кипяток по чашкам и положила в каждую чайный пакетик.
Руки у меня не дрожали.
Меня саму удивляло, насколько спокойно я себя чувствую.
— Надя, выслушай меня, — брат наклонился вперёд. — У меня есть предложение. Я переоформляю на тебя квартиру на Unirii, а ты выплачиваешь мне компенсацию за гараж. Не всю сумму, конечно. Только определённую часть. Тогда всё будет справедливо.
— Справедливо, — медленно повторила я.
— Конечно. Отец ведь не мог знать, как всё изменится. Если бы он понимал, что участок станет настолько ценным, то наверняка разделил бы наследство поровну.
— Когда ты получил квартиру, ты предлагал разделить её со мной?
— Но это квартира! А здесь почти шесть миллионов!
— А когда ты продал отцовскую Dacia за сто тридцать тысяч, ты отдал мне хотя бы один лей?
— Не сравнивай! Это другое!
— Объясни, пожалуйста, чем именно.
Марина сразу вмешалась.
Её голос снова звучал ровно и уверенно, словно она заранее много раз отрепетировала эту речь.
— Надя, зачем всё время возвращаться к старым обидам? Мы сейчас говорим о разумном и справедливом решении. Ваш отец распределял имущество, не зная, что произойдёт в будущем. Но обстоятельства изменились. Разве не логично пересмотреть прежние договорённости?
Я не стала отвечать.
Просто встала из-за стола, прошла в комнату и через минуту вернулась с картонным тубусом.
Достала старый чертёж и развернула его между чашками.
— Посмотри внимательно, Алекс. Две тысячи девятый год. И почерк отца.
Александр наклонился над калькой.
Несколько долгих мгновений он рассматривал жилые кварталы, школьное здание и зелёный прямоугольник будущего сквера.
Потом его взгляд остановился на надписи внизу.
Я заметила, как шевельнулись его губы.
Он беззвучно прочитал:
«Наденьке. Потерпи».
Александр медленно выпрямился.
Но не произнёс ни слова.
— Он всё знал, — тихо сказала я. — Тринадцать лет знал, что здесь будет строительство, и никому не сказал. Ни тебе, ни мне. Потому что понимал: если бы ты узнал раньше, то приезжал бы не три раза за четыре года. Ты бы появлялся каждый день. И отец это прекрасно знал.
Лицо Александра покрылось красными пятнами.
Точно так же бывало в детстве, когда его ловили на лжи.
— Значит, делиться ты не собираешься?
— Нет.
— Даже с родным братом?
— Родной брат навестил больного отца три раза за четыре года. Родной брат продал его любимую машину, забрал все деньги и ничего мне не оставил. Родной брат смеялся надо мной за столом у тёти Люсии, называл моё наследство шестью сотками ржавчины и издевался над отцовским подарком. А теперь этот родной брат пришёл ко мне с тортом.
На краю стола стояла коробка с медовиком.
Красивая, аккуратно упакованная, всё ещё перевязанная лентой.
Мы даже не открыли её.
— Забери свой торт, Алекс.
Марина первой протянула руку к коробке.
Молча подняла её со стола.
Александр задержался в дверях и долго смотрел на меня.
И впервые за всю нашу жизнь я не увидела в его глазах привычного превосходства.
Там была только растерянность.
Он не мог понять, почему неприметный гараж посреди заброшенной промышленной зоны вдруг оказался намного дороже просторной квартиры.
Он также не понимал, как его старшая сестра, привыкшая молчать, соглашаться и уступать, та, что годами тратила по сорок минут на дорогу в один конец, вдруг смогла твёрдо сказать одно короткое слово.
— Отец бы этого не одобрил, — бросил он уже с порога.
— Отец сам составил завещание. И прекрасно понимал, что делает.
Деньги поступили на мой счёт в декабре.
Вся сумма целиком.
Александр больше не звонит.
По словам тёти Люсии, теперь он рассказывает родственникам и знакомым, будто сестра внезапно разбогатела на отцовском наследстве, а родному брату пожалела даже мелочи.
Меня исключили из семейного чата.
На следующий день рождения племянницы меня тоже не пригласили.
Тёте Люсии я за свои деньги полностью отремонтировала крышу дома.
Все четыре года она привозила отцу из деревни свежее молоко.
И ни разу не согласилась взять за него оплату.
Когда я предложила заплатить за ремонт, она категорически отказалась.
Мы спорили почти две недели, прежде чем мне удалось её уговорить.
Остальные деньги я перевела на отдельный банковский счёт.
Пока не трогаю их.
А в феврале отправилась в Плоешти.
Коллекционер, который когда-то купил отцовскую машину, очень удивился, увидев меня на пороге.
Но от моего предложения не отказался.
Я выкупила обратно нашу старую Dacia.
Заплатила сто пятьдесят пять тысяч леев.
На двадцать пять тысяч больше, чем за неё когда-то получил Александр.
Теперь отцовская машина стоит в гараже мужа тёти Люсии.
Она укрыта тем самым старым брезентом.
Иногда по воскресеньям я приезжаю туда.
Открываю ворота, ставлю рядом деревянную табуретку и просто сижу возле автомобиля.
Вокруг по-прежнему пахнет машинным маслом и пылью.
И совсем немного — яблоками.